Счастье для всех, даром. II часть
Счастье для всех, даром. I часть
Ве́рехет – верный оруженосец кого-то из первых правителей здешних земель, принявший на себя смертоносный удар заговорённого молота, предназначенный его владыке.
Ради́м – стихотворец, так и не склонивший голову перед восставшими изменниками окружных копей, в назидание остальным пропущенный бунтующими через зубчатки и колёса подсобных машин.
Сме́да – придворная врачевательница, по ложному доносу замученная псарями самозванца-престолонаследника.
Е́вен – сын одного из малых князей, хитростью задержавший стаи наступающих на столицу крыланов, чуть позже отловленный ими и сброшенный на скалы.
Измара́гд – послушница отдалённого святилища, по собственной воле заключившая в своём теле невидимку из Опрокинутого Отражения, доведённая им в конце-концов до полнейшего истощения, но так и позволившая иномирцу вырваться в свет.
Лада припомнила ещё имена: Тишило́, Я́сна, Жаворонок. Но за какие лишения эта троица оказалась в числе сошедших с лун конников, взволнованная девушка совершенно позабыла. До этой минуты внучка Третьяка пребывала в самой твёрдой уверенности, что Милостивой И́ноходи не существует.
Те явления, которые Академгородок не мог объяснить только лишь с помощью формул, взятия проб, замеров величин, Лада делила ровно на два сорта: «восхитительно непостижимо» и «трёп да байки».
Когда двухдневный шторм оголил в песке залива остеклённые светящиеся арки и галереи уходящего за пределы трёх измерений некрополя – к ним дозволялось прикоснуться. Если поисковики Академии в замшелых северных кряжах наткнулись на подземные леса сплошь из призрачных, невещественных деревьев – их можно было окинуть взглядом. Появление Кабаньей Головы в нескольких предгорных селениях оставило после себя такой смрад, от которого не отмахнёшься, неделями затем выветривавшийся из одежд и волос ни в чём не повинных людей.
Всё это нашло отражение в отчётных книгах и обзорных журналах, с указанием неоспоримых свидетельств, прикреплением, когда имелась возможность, вещественных доказательств. Подобные происшествия никак не опровергнуть, а они тем временем сияли в будоражащем ореоле восхитительной, пока что не уступившей упорству разума непостижимости.
И если бы драгоценное время доводилось уделять только лишь истинным диковинам… История со свирепствующим в пригородной типографии заклятии, обрётшим собственную волю, оказалась постановкой, умело разыгранной управляющим в попытке сокрытия преступных махинаций. Юродивый отшельник, которому молва приписала умение самовоспламеняться и перекидываться в облако летучей золы, так и остался в академических записях непримечательным душевнобольным с одержимостью пироманией. Истинные причины хоровода сорванных со своих проторенных траекторий лун с последующим обрушением небесного свода, разыгравшихся над землепашеской общиной, крылись в повальном отравлении селян галлюциногенным грибком, насквозь поразившим тамошние посевы.
Не так уж и редко знакомые изыскатели Лады были вынуждены предоставлять своим кураторам пресные конечные отчёты, набранные с отрезвляющим разочарованием и без намёка хотя бы на мало-мальские открытия. Трёп с байками, доля преступного умысла, толика приземлённых обстоятельств. Увы, но не более того.
Доказательств того, что Милостивая Иноходь на самом деле вытаптывала перелесья и поднимала пыль на просёлочных дорогах, Академия так и не нашла. Всё что имелось у профессуры и поисковиков на руках – рисунки бестелесных всадников на выцветших страницах рассыпающихся инкунабул, редкие образы на стародавних мозаиках и настенных росписях, а также чуть более частое присутствие неуловимых конников в сказаниях и полуязыческих славословиях простого люда. Постепенно угасающее культурное наследие Иноходи осталось теплиться лишь в байках старожилов, да вечернем сонном бабьем трёпе.
До этого вечера.
Лада, едва дыша, накрепко вцепившись в запястье Зоряна, жадно и пытливо обводила взглядом облечённую в железо и лунные искры побасенку, взявшую луг в кольцо. Животные и их наездники оставались недвижимы. Шелковистые хвосты не клонились вслед за порывами налетающего ветра, ни один волосок в гривах, стекающих с блестящих шей, не сдвинулся в сторону. Оставалось лишь догадываться, что выражают лица конников, сокрытые за слабо светящимися лицевыми пластинами. Девушка хотела верить в то, что они так же отмечены вселенским покоем, а приопущенные веки наездников говорят об их абсолютной безмятежности.
Нежное свечение разноцветных лунных искорок, испещривших латы и сбрую, пропитывало волнующееся разнотравье, оседало на хромированных деталях грузовика и мотоколяски. Иноходь будто принесла вместе с собой законы существования своего застывшего междумирья, никак не перекрещивающиеся с уложениями изменчивых подлунных земель. Пожалуй, это и вправду именно так, без каких бы то ни было «будто».
Наверняка Лада знала только одно – всадников принято просить о помощи при любой напасти, молить о защите от всякого зла. Испокон веку страждущий чёрный люд всегда знал, кого следует вспомнить в кратком обращении к вышним силам перед погружением в беспокойный, чуткий сон: Добрых Сестёр, И́стаса Всезаступника, Строгобулу́… Милостивую Иноходь…
И если уж так сложилось, хоть преподаватели Академгородка и неодобрительно отозвались бы о неуместном следовании тёмным поверьям, Лада, переведя взгляд на мало что понимающего и оттого особенно забавного Зоряна, поспешила попросить Евена и Смеду, Ясну и Радима, Жаворонка и Верехета, всех-всех их разом, лишь об одном…
Угрожающее смешение содержимого кулька из нарукавного кармашка и наполнения фляжки наконец дали о себе знать: губы Третьяка стремительно бледнели и теряли чувствительность, сердечный ритм замедлялся, спотыкаясь в привычном такте. Старик щурился, силясь распознать хоть кого-то под металлическими личинами.
Верехет – верный оруженосец кого-то из прежних владык, ради упрочнения власти своего повелителя пустивший кровь его родным братьям и их семьям, совершенно ни на что не претендовавшим.
Радим – поистине даровитый стихотворец, который как никто другой, зная о притеснениях окрестного люда наместником-живодёром, всё же предпочёл прославлять в веках именно последнего.
Смеда – придворная врачевательница и любовница самозванца-престолонаследника. Из безнадёжной ревности отравила новорождённых близнецов своего благодетеля от законной супруги.
Евен – юный ценитель податливых девичьих прелестей. Большой выдумщик. Безболезненно перенести его утончённые проказы довелось не всем милашкам.
Измарагд – рьяная послушница отдалённого святилища. В порыве духовного исступления обнаружила, что никто из сестёр не понимает и не чтит божественные учения должным образом, настолько же, как она сама. Уподобясь Истасу Всезаступнику, разожгла очищающее пламя в перекрытой трапезной, откуда, преисполненная высшего блаженства, вознеслась вместе с заслуживающими того заблудшими душами на ступени Палаты Беспристрастных.
Третьяк выудил из памяти ещё имена: Иу́ланья, Вук, Горе́йче. Но за какие деяния эти нечестивцы угодили в ряды отверженных всадников, Жданович намертво позабыл и не имел никакого желания заново узнавать что-либо новое о них.
Старик оглянулся на льнущую к широкой груди Зоряна внучку, на самого молодого человека. На лице Лады отпечатался детский восторг. Он был вполне объясним и ожидаем. Каких ещё эмоций можно ожидать от воспитанницы Академии, ухватившей на ровном месте за шелковистый хвост восхитительную непостижимость. Парень же, почувствовав на себе мутный взгляд слезящихся дедовых глаз, уставился прямо на Ждановича. Зорян явно пребывал в полной растерянности, не понимал, чего ожидать дальше, безуспешно пытался припомнить заслуги, за которые всё это на них свалилось, крепко прижимая к себе свою разгорячённую зазнобу.
Нет, они не чувствуют в полной мере того, чем веет от Иноходи. Да и откуда в юных головах взяться чему-то хотя бы отдалённо походящему на смутную тревогу. Сколько человек во всём мире сейчас доподлинно знает настоящие истории каждого из всадников? Сам Третьяк помнил от силы пяток из многих десятков. Но имело ли это сейчас хотя бы малейшее значение? Старик твёрдо знал только одно – если Иноходь опустилась, то в первейшую очередь она жаждет платы за своё явление.
Та, что когда-то передала Ждановичу на хранение и свирель, и ещё несколько предметов, время которых ещё не наступило, рассказала тогда ещё только приближающемуся к пику своего расцвета Третьяку многое о подноготных истинах окружающего мира. В том числе немало и о конных защитниках рода человечьего.
Никто точно не знал, как и когда именно в народной памяти случилось преображение отъявленных душегубов в славных покровителей. Оставалось полагать, что люди, когда ещё помнили о том, кто на самом деле держится в сёдлах, сперва молили о заступничестве у стародавних угодников, ныне канувших в небытие, а позже осмелились взывать о милости Иноходь напрямую. Со временем мольбы всё теснее переплетались с просьбами, кто-то начинал превозносить и самих всадников. Грань между покровительством перед зловещими конниками и их личным благоволением истончалась. А если уж кому-то молишься, то и предмет поклонения обязан быть однозначно светоносным и справедливым. Так людям жилось куда проще, в истории никто не копошился, а совесть ничто не подтачивало.
Иноходь же ничего из мирской суеты и собственного вознесения из преступной грязи в поднебесные князи нисколько не беспокоило, как, впрочем, не волновало и что-либо иное в делах людских. Весь смысл существования заключался в бесконечном следовании за едва ощутимым зовом трели, раз за разом доносящимся из всё более и более далёких мест. И принятии достойной платы.
Третьяк приложил руку к нагрудному карману, ощупывая распирающее его вложение, и двинулся в сторону ближайшего из наездников. Начать разговор можно с любым из них, что слышит один – звучит в головах всех сразу. Только вот сейчас уже почти никто не помнит, кого в действительности следует просить о милости.
- Дед, - раздался неуверенный голосок Лады за спиной Третьяка. Он не остановился, не обернулся.
Вы ничего не знаете, желторотики. И было бы только лучше, если бы так и оставались в счастливом неведении. Но та, кто принесла в подлунный мир усыпанную многоцветными искрами свирель, предсказала внучке Ждановича иные, отмеченные истинным знанием линии судьбы. Только вот старик готовился к тому, что грядущий резкий поворот случится гораздо позже, а не настолько нежданно. Ему ещё лишь предстоит обрушить весь устоявшийся миропорядок своей милой девчушки. К примеру, рассказать о том, что Кабанья Голова – совсем не буйный горный дух, а творение человеческих рук из иного временного потока. Поведать об истинной природе сущности, прикрывающейся образами Истаса Всезаступника, Строгобулы и Добрых Сестёр. Объяснить, с какой на самом деле целью сотворена Милостивая Иноходь.
Если только удастся договориться.
Тяжёлые ботинки утопали в плодородной грязи пёстрого луга, мерцающий безликий латник верхом на игреневом коне с каждым новым чавкающим шагом нависал над Третьяком всё явственнее.
- Дед! – вновь прорезался позади окрик Лады.
Старик остановился перед тёмно-рыжей мордой, увенчанной золотистой гривой. Он на мгновение почти уверовал в то, что капсулы с фляжкой не просто сыграли злую шутку с дедовой чувствительностью, но и незаметно свалили его с ног: мотоколяска сейчас лежит на боку у обочины, из неё доносится храп с присвистами, голубой орнаментированный мешочек на самом деле завалился в паскудную щель, а невредимая молодежь уже как пару часов пролёживает бока в своих кроватях. Медвяные грёзы разметал по лугу очередной порыв сырого ветра.
- Я ничего не желаю от вас. Возвращайтесь обратно, - тихо проговорил Жданович, смотря в глаза животного.
Никакого движения или иного знака.
- Случилось… непозволительное недоразумение. Вот плата, - Третьяк достал из нагрудного кармана свёрнутый в тугую трубку вощёный желтоватый лист и протянул его коню.
Извлечённый достаточно старый на вид предмет, точно так же, как и разобранная свирель, хранился в потаённой полости короба для инструментов. Его, одновременно вместе с прочими ценностями, перемещёнными позже в тайник, давняя гостья Ждановича когда-то вложила ему в руки, затем крепко сжала мужские запястья и прошептала своё веление, от которого зависело так много. Третьяк в ответ дал клятву. Тот, прежний, статный, уверенный в себе Третьяк. Не нынешний.
Старик с ледяным спокойствием принял своё предательское клятвопреступление, но никак иначе защитить свою главную драгоценность, украшающую закат его жизни, он не мог. Да и, откровенно говоря, за прошедшие десятилетия его надежда на то, что за вверенными ему предметами вернутся, и его ладони вновь соприкоснутся с её нестареющими руками, уже даже и не теплилась в дедовом расшалившемся сердце. Видимо, тогда в прошлом он сразу же полностью отыграл уготованную ему нехитрую роль, и необходимости в нём с тех пор не имелось.
Жданович тут же выковырял бесценную бумагу из укромного места и прихватил её вместе с собой, как только понял, что может не успеть за быстроходной парочкой. Запасной план на самый худой конец. А теперь уже – единственно возможное развитие событий. Только крайне щедрое предложение, как он надеялся, могло удовлетворить безмерные аппетиты Иноходи.
- Это карта. На ней все лазейки и переходы. Всё отмечено, ни одного пробела. Она выведет вас на никем не тронутые земли. Полное раздолье и беспечный народ. Я плачу ними.
На старика не обращали никакого внимания. Вытянутая рука деда, вынужденная задержаться дольше ожидаемого в неестественном положении, начала мелко дрожать. Третьяк не знал, что ещё добавить. Его дар недостаточно хорош? Иноходцы не верят ему? Он не сумел внятно донести всю важность своего предложения до чутких рыжих ушей? Жданович из-за накатившей одеревенелости не ощущал неритмично-болезненного сердцебиения, но был уверен в том, что оно прямо сейчас терзает его обветшалое тело.
- Ценнее этого у меня ничего нет, - приближая содержимое ладони к конской морде, решительно заявил старик.
Левый зрачок животного, в абсолютном отрыве от неподвижного второго ока, провернулся вокруг своей оси, медленно прокатился по окружности орбиты и остановился, нацелившись в лицо Третьяка. Все оставались на своих местах.
Ждановичу наконец изволили ответить, не издав ни звука, не поведя ни единым членом: слова и фразы в дедовой голове сами по себе начали сцепляться друг с другом, выстраиваться в последовательность, несущую смысл.
Неуважение. Иноходь вызвали случайно? Непозволительное недоразумение? Будто резные деревянные фигурки вытряхнули из коробки с игрушками и расставили перед собой по взбалмошной прихоти? Что за оправдания и нелепое лопотание? Вощёная карта – щедрый дар, и он будет сполна использован по назначению, но этого мало. Тот, кто взывает к всадникам, обязан знать, что их поступь перевернёт мир. И что же? Развернитесь и езжайте обратно? И какой же будет плата?
Что ещё мог предложить старик? Только нечто соразмерное.
- Возвращайтесь через сотню лет. Когда и их срок истечёт, - он опустил глаза в землю, но на лугу присутствовало не так уж много людей, чтобы не понять, за кого просит Третьяк. – Я плачу всем, что лежит под лунами. Самими лунами. Просторами между ними и необъятностью дальше них. С вековой отсрочкой.
Две обжитые тверди и россыпь разноцветных камешков, подвешенная в пьянящем безбрежье с привкусом наэлектризованных искорок. Неплохо. Сойдёт. Выгодный размен за столь недолгий разговор не самого высокого пошиба.
Золотогривая морда приоткрыла рот, медленно вытянула губы и осторожно вобрала в себя преподнесённую карту, немного захватив вываленным языком и руку старика. Жданович будто бы прочувствовал, как его кожу слюнявят, кисть щекочут жёсткие волоски и шершавости тёплых губ животного. Самый же что ни на есть обычный конь на ощупь! Когда Третьяк высвободился из дружелюбного рыжего хвата, у него недоставало большого пальца. Фалангу вместе с мясистой частью ладони словно грубо и ровно счесали напильником. Крови совсем не проступило, боль нисколько не рвала плоть на части. Благодатное онемение в который уже раз за вечер щадило истрёпанного старика.
Статное животное развернулось на месте, оттолкнулось от влажной земли и по широкой восходящей спирали, оставляя за собой прозрачный серебристо-оранжевый шлейф, устремилось вверх. Вслед за ним плотной бесформенной вереницей, соприкасаясь боками, спутываясь гривами, отирая соседние сбруи, потянулись и его чубарые, соловые, гнедые, саврасые и многие другие собратья.
Иноходь очень нескоро, по человечьим меркам, вновь объявится под своими личными к тому времени многоцветными лунами.
***
- …Нет, я не успел, Жданович.
- Они бы и не спустились, если бы не свирель!
- Так дело в ней, дедуль?
- Уже нет. Она одноразовая, как мне говорили.
- Кто тебе такое сказал, деда?
- Ладушок, повремени с расспросами. Всё тебе будет, но не сразу. Так как же она заиграла, если её никто не прикладывал ко рту, Зорян?
- Ветер, Жданович.
- Как так?
- Ещё раз вам повторю: мы отложили инструмент на крышу и, так сложилось, что порыв ветра, ну, зашёл ей куда-то там, и она… зазвучала она.
- Дедуль, всё правда.
Третьяк шумно выдохнул. Судьба? Слишком уж многое сегодня сложилось чересчур ладно, паз в паз, увиливая от людской воли и обходя стороной жизненные превратности. Будто бы так всё и было задумано загодя паршивым вышним забавником. Так опростоволоситься со свирелью, которая затем ещё и заиграла сама собой. У него был хоть единый шанс? Куда легче считать, что неизбежность сегодня правила бал.
Теперь-то что? Старик потряс фляжкой. Нет, пусто, как не изгаляйся. Спрятанная под опущенным на всю длину рукавом куртки изувеченная кисть хоть и совсем чуть-чуть, но уже начала напоминать о своём состоянии. Жданович сутуло прислонился к радиаторной решётке грузовика и взглянул наверх: за размах того, что он позволил себе недавно, его наверняка ждёт персональное седло, и через сто лет он будет вынужден вернуться на это самое место вместе с остальными окованными железом несчастными. Но совсем худо стало бы, если Третьяк позволил бы себе поразмыслить о будущем собственных правнуков и более дальних потомков. Он не дал ходу этим думам. Только не сейчас.
- О чём ты просил их, дедуль? – с ярко пылающими на её лице восторженно-детскими чертами, выпытывала Лада.
- О счастье. Для вас. Для себя… Для них, - пробормотал старик. – А ты? Успела?
- Сразу же, как только пришла в чувство.
- И что там?
- Да почти то же, что и у тебя, - бросив мимолётный взгляд на до сих пор мало что понимающего Зоряна, умилительно улыбнулась девушка.
- Дай-ка её сюда, - обратился к юноше Третьяк.
- Что, Жданович?
- Свирель, говорю, подай.
Парень подобрался к ребристой крыше кабины, спустил с неё находящийся там всё это время инструмент и аккуратно вложил в руку старику.
Третьяк сжал тонкую трубку и на мгновение замер, ожесточённо отгоняя мысли о той, с кого всё началось, и чьи пальцы также отпечатались на поверхности злосчастной ценности, затем размашисто поднял руку вверх и запустил свирель в каменную оградку рядом. Предсмертный высокий звон взметнулся над сочными стеблями, переливающиеся искорки покрыли травяной цвет.
- Деда! Зачем так?!
- На счастье, Ладушок. Всё на счастье.
***
За долгий путь, растянувшийся на столетия, беспокойные гривы густо пропитались вязкой магмой и текучим металлом.
Опускаясь всё глубже в недра бесконечного раскалённого океана, гигантские пустоты, напоминающие очертаниями всадников верхом на скакунах, поочерёдно наполнялись то удушающим паром, то сверкающей крошкой горных пород, то жидким расплавом под невообразимым давлением.
Целиком и полностью овладевшая разумом и устремлениями животных и их наездников, нежная, едва различимая трель доносилась из сердцевины ослепительно-белоснежного сияния, пульсирующего далеко внизу. Разглядеть что-то большее в плывущем мареве беспокойной пучины не могли даже конники.
Где-то свирель разбили в никчёмную пыль, но в иных местах кто-то только-только окончил работу всей жизни и в первый раз взял свежеизготовленный инструмент в чуть подрагивающие руки. Иного и быть не могло.
Никто не мог даже предположить, где именно окончится это затянувшееся странствие, но каждый заранее пребывал в твёрдой уверенности, что в этот раз их зазывают с чёткими намерениями, откупаться не станут, а вместе с обдуманным прошением предоставят и разнузданную волю. Сладостное предчувствие того, что осталось совсем недолго, нарастало и передавалось от одного к другому в растянутом строю наездников. Ещё несколько десятилетий безостановочного движения – и воспламеняющие всех и вся копыта оставят свой легко читаемый след там, где они так нужны.
Раскатистое людское ржание разошлось волнами по сжатым под чудовищным гнётом и пронизанным кипучими протоками изменчивым окрестностям, наполняя их отзвуками вожделения и предвкушения. Неподдельное счастье.